1
От: Денис Попов <perfectzlo@mail.ru>
Кому: Алиса Апрелева <alisa_apreleva@mtu-net.ru>
Дата: 15 декабря 2001 г. 13:10
Тема: Минск, тыловой госпиталь 40-вой танковой дивизии армии «Центр»
Здравствуйте, фрейлен Алиса.
С Вашей стороны было чрезвычайно смелым поступком ехать через всю эту варварскую страну ко мне в госпиталь. И вы не поверите, после вашего визита я сумел выкарабкаться и не позже чем через месяц снова смогу встать в ряды воинов Рейха. Наш врач, Ландерс, вчера мне признался, что уже заказал для меня гроб… Пусть сам теперь разбирается с бюрократами, ведь по некоторым документам я уже мертв, умер от ранения осколочной гранатой в живот… Замечательно! Пусть это банальная мысль, фрейлен Алиса, но мир прекрасен, пусть даже такой глупый и бестолковый, как наш… Он прекрасен благодаря Вам.
Этот Минск – настоящая дыра. Верите ли, фрейлен, я думал, что ничего скучнее Баварских деревень в мире не существует. Но нет, эти русские живут как животные. У них не дома, а бараки, каменные коробки. Джугашвили совершенно развалили страну, хотя отец мне рассказывал, что в 17 году тут было то же самое. Инженерам и архитеторам Рейха будет чем заняться после победы.
Удивляет то, что аборигены нам совсем не рады. Мне кажется, что партизанская война будет длиться еще лет пятнадцать… Не знаю, но прошлой ночью отряд русских… [вырезано цензурой, во избежание деморализации]… Теперь вы понимаете, Алиса, какой опасности подвергались?
Но даже здесь, в этом фюрером забытом городишке меня поддерживает мысль о скорой встрече с Вами. А эта встреча произойдет, я уверен. И не важно, победит ли при этом Германия или [вырезано цензурой]… До свидания, Алиса, дайте знать, если появится возможность увидеться. И пишите, пишите побольше, ведь ничто так не согревает, как письмо из родного Берлина.
Искренне Ваш
Леннон. Штандартенфюрер СС
P.S. Чуть не забыл, я награжден крестом третьей степени! За отвагу. Если моя военная карьера пойдет так и дальше, то на нашу свадьбу будет не стыдно пригласить генерала Дегрелля и моего нынешнего главнокомандующего, генерала Паулюса. Чтобы мне стать евреем, если это не так!
2
От: Алиса Апрелева <alisa_apreleva@mtu-net.ru>
Кому: Денис Попов <perfectzlo@mail.ru>
Дата: 16 октября 2002 г. 21:10
Тема: Москва. Осень.
Слишком долго не было от тебя писем.
Мне же было страшно бросать бумажные самолётики в пустоту, и я поджигала им крылья.
Так холодно здесь. Кутаюсь в старую шаль и пью тёплое молоко. Беспрерывно звонит телефон, но всё не мне. Я молчу в трубку. Ложусь на диван. Отворачиваюсь к стене. Холодно, как же холодно…
А ты молишься пустоте, и осень целует тебя в губы.
Знаешь, я хочу, наконец, сказать тебе главное…
Ich liebe dich.
Впрочем, ты ведь не знаешь немецкого.
Я люблю тебя.
3
Уезжала, глядя из окна автобуса на города и страны, увеличивая пространство между мной и тобой, стараясь не думать…
Ночами стояла на обочине остывающей трассы и вдыхала запах асфальта и тёплого тумана.
Закутавшись в плеер, уходила во влажные росой поля – назад от рассвета на противоположной стороне горизонта.
И когда начался дождь, я открыла глаза и поняла, что оказалась в Германии.
4
Мягкая пульсация воды – «небо – земля» – волнами раскатывается по стёклам автобуса. Ветряные мельницы бесшумно машут широкими белыми крыльями. От наступившего рассвета, как от свежих дрожжей, серая масса неба распухает и медленно стекает на окружность горизонта. Водители курят в пустом салоне. Мы едем в Бремен.
Оказавшись в Гамбурге в половине пятого утра, я мокла под утренним ливнем, прислонив гитару к обшарпанной стене автовокзала. Отсутствие знакомых. Почерпнутая из Куприна способность сказать «Guten Abend!». Немного денег на дне рюкзака. Севшие батарейки в мобильнике. Почти двое суток времени, в течении которых меня никто нигде не ждёт.
- Ты что здесь делаешь?
Вопрос на русском языке задан из открытой двери автобуса. Подхожу.
- Вы не знаете, где здесь можно зарядить мобильник?
Что ещё я могу спросить?
- Ты с ума сошла! Шляться по незнакомому городу одной!.. Где ночевать-то собралась?
- На вокзале.
- Н-да?..
- А что, не разрешают?
- Ну, девочка, ты даёшь… Так, едешь с нами в Бременхафен, у нас там стоянка. Душ можно принять, поесть, выспаться. Заходи в автобус…
Молчу, струйки воды прокрадываются мне за воротник.
- Ну? Едем или как?
- Едем.
Из Бременхафена автобус отправили «с разворота» в Москву.
- Одной тебе здесь тоже оставаться не стоит… – Водителя зовут Владимир, на вид ему лет пятьдесят: бывший военный, в Москве у него двое дочерей примерно моего возраста. – Поехали-ка, отвезём тебя в Бремен. У меня там знакомая студентка есть, Лена. Вот так же, как тебя, когда-то «спасали». Заодно ей газеты русские завезу.
Так я оказалась в Бремене.
5
Невысокая блондинка протягивает мне руку: «Лена». Я называю одно из своих имён.
- Ну, идём, – без лишних расспросов деловито направляется она к трамвайной остановке. – Здесь недолго, на третьей выходить. Билет стоит, кажется, два евро с копейками.
Семьдесят рублей, пересчитываю я машинально.
- Так, я убегаю на работу, вернусь в два. Что найдешь в холодильнике – всё твоё.
Лена захлопнула дверь, и я осталась одна в квартире на Майорштрассе. Квартира под самой крышей типового трёхэтажного домика, с окнами на три стороны и колокольными звонами, состоит из двух маленьких комнат, кукольной кухоньки и просторной ванной. Всюду детские рисунки. Игрушки. Белоснежные занавесочки на окнах. В подъезде – крытая ковром витая лестница, цветы и картины на стенах. Лезу в холодильник. Делаю ненормальной величины бутерброд из хлеба, сыра, колбасы и кетчупа. Засыпаю на мягком диване, уткнувшись в какую-то плюшевую птицу.
6
Бремен опрокинулся острыми иглами готических соборов и шелестением велосипедных шин. Лена ведёт меня по многоголосой непонятными языками улице, мимо пластмассовых подсолнухов и улыбчивых манекенов в витринных рамах, мельницы над рекой, нищих на асфальте, мужчин и женщин в инвалидных колясках, по лёгкой лестнице, в парк, скверик, лавочки, фонтанчики, узенькие мощёные улочки, крыши над головой кажется что смыкаются, театр трансвеститов, аккуратные магазинчики, дом с колокольчиками – сюда я ещё вернусь. Лене звонок на мобильный, Лена ничего не объясняет, даёт мне ключи и напоминает адрес: «Вернусь утром», уходит.
Остаюсь, продолжаю идти, проходить, вымеривать шагами булыжные и гудроновые, по незнакомым улицам одна, одна, натыкаться на прохожих – entshculdigung! – сидеть на вывихнутых ступенях, продолжаю оставаться, не торопиться, бродить, перелетать на другую, идти, идти, срываться звонарём Жаком из-под, продолжаю, уже не, но всё так же узнавая, узнавая, узнавая, и, застыв, наконец, беломраморно под оглушительно бесшумным небом, понимаю, что
в мире ничего не изменилось
и не изменится.
7
Гиперболоид человеческого глаза способен прожигать время насквозь. Разминувшись на узком тротуаре с помятым человеком в сером пальто вы уже знаете о том, что это – водитель потрёпанных «Жигулей», неловко переехавших вас на Проспекте Мира через семь лет вперёд. Но человеческая память, как болото, засасывает знания о будущем, превращая их со временем в воспоминания – о прошлом. Впервые увидев тебя ровно два года назад у мокрой ограды пожелтевшего от времени московского дворика, я только сейчас вспоминаю о том, что узнала о нас той осенью.
В декорированной под современность гостиной старинного дома тётушки Грибоедова соревновались в цинизме мальчики-интеллектуалы. Из них выйдут хорошие газетчики. Ты откинул светлые волосы:
- А вы знаете, какой кайф: топить новорожденных котят? Они копошатся, ещё глаза не открыли… Ты берёшь их, сворачиваешь головы, и в ведро. А кошка орёт, дура…
Я тебе не верю. Вырвав из блокнота клетчатый листок, пишу: «Зачем эти маски? Неужели тебе стыдно признаться в том, что ты не такой, как они?».
Ты позвонил первый раз примерно через неделю.
- Я ничего, просто так… У тебя не найдётся для меня пары часов? Депра у меня, нужно с кем-нибудь пообщаться…
- В воскресенье, в час. Идёт?
В тот день ход времени перевели на летний, и я опоздала почти на два часа. Ты ждал, будто не чувствуя времени, извинения мои тебя и вовсе не заинтересовали: «Пойдём куда-нибудь». Мы сидели в дешёвом кафе на Чистых прудах и пили чай из пластиковых стаканчиков. Ты протянул мне компьютерную дискету.
- Что это?
- Да так, почитай просто, бред всякий...
Минут сорок мы трепались ни о чём, я несла жизнеутверждающую околесицу, ты был чуть-чуть нервным и угловатым, как маленький медвежонок. Попрощавшись, разбежались по своим станциям метро, и я подумала: «Что же ему от меня нужно? Странный мальчик».
8
Я не знаю, что это будет. Я не знаю, зачем я сейчас это пишу. Я знаю только, что во мне что-то зреет, и это что-то еще не оформилось, но уже требует выхода. И я не могу, да и не хочу себя сдерживать. Пусть оно выходит наружу и тонким слоем покрывает вязью нолей и единичек мой жесткий диск. Черт, до чего же пошло звучит, но мне почему-то не хочется исправлять. Пусть остается как есть.
Я не знаю, с чего я хочу начать, я, как старик Обломов, вообще ничего не знаю! Но пальцы прилипли к клаве, как мухи в жаркий летний день сотнями липнут на полоску ядовитой бумаги. Опять пошлость и опять не охота затирать. Сильнее всего мне сейчас хочется косить под стиль «Над пропастью во ржи» Сэлинджера, но я стараюсь удержаться. Вот, опять я сделал глупость. Если б я этого не писал, вы не сразу разгадали бы плагиат, а теперь вы подсознательно будете искать в написанном параллели с Сэлинджером. И чем меньше вы их найдете, тем сильнее я буду радоваться.
Знаете, когда пишешь, разрядка получается не хуже, чем от бессмысленного дерганья конечностями на дискотеке или еще где-то в подобном заведении.
Посмотрели бы вы на себя со стороны в этот момент! Сотня задротов и дурочек под идиотское громыхание, которое кто-то когда-то назвал ни к селу ни к городу музыкой, пытается изобразить некие абстрактные танцевальные движения, больше похожие на судороги семидесятилетнего эпилептика. Только пены во рту не хватает… Что вы сказали, вы не ходите на дискотеки? Значит, вы сидите дома и дрючите клавиатуру, теша себя мыслью, что ваши никчемные писунчики пригодятся какой-то засаленной вечности. Наивные дураки! Не обижайтесь, я ведь сам такой же, иначе вы бы этого не читали.
Вы знаете, что создание писунчиков во многом напоминает дрыганье под грохотание? Блин, опять пошлость! Нельзя задавать вопросы читателю, если ты не мастистый литератор, а просто сутулый отморозок, возомнивший себя богом. Так вот, на дискотеке вы шевелите тушами, а у компа вы так же неуклюже шевелите своими душами (каламбур). Вот, кстати, душа. Что это? Орган человеческого организма, придумка богословов и философов или что? Но я опять отвлекаюсь. Извините, просто идеи в моей опухшей от омерзения голове идут несколькими потоками, часто пересекаясь. Вот я и пытаюсь выловить все, прибить корчащиеся и вопящие от боли рождения мысли чёрными гвоздями букв к твердокаменному стеклу монитора, светящемуся, как гнилушка.
Вот черт, вы не поверите, но я чуть было не перечитал все свеженаписанное. Похабная привычка, свидетельствует о лени и самовлюбленности. Никогда, никогда не перечитывайте написанное вами. Вы разочаруетесь и потеряете мысль. Не смейте, слышите, что я вам говорю. Напишите все, что сможете, и несите кому хотите, ибо чужой человек объективнее вас оценит ваше творение. А еще лучше сразу после написания все потереть, и если получите удовольствие, – значит, вы скрытый мазохист или очень сильный человек, так как лично я никогда не смогу потереть своё детище, насколько бы уродливым оно не было. Но я-то слабак, а вы все просто мудаки. Что, не так? Ну, вот и живите с сознанием того, что лично вы не мудак!
Вот уже второй раз меня отвлекает мой сосед с девятого этажа. Я честно не хотел о нем писать, – кому он интересен, – но после второго звонка не смог удержаться. Ему же хуже. Этот урод просил какой-то …мометр, я не запомнил какой. Если вы думаете что он мне друг или что-то в этом роде, забудьте об этом. Это здоровый сибирского типа мужик, толщина брюха которого соперничает только с шириной плеч и любовью к водке. Хотя тут я не прав, он не алкоголик, хотя, если подвернется случай, напивается в зюзю. К счастью, все его пьяные выходки, если таковые имеются, ограничены его однокомнатной квартиркой, где он давится вместе с женой и дегенеративным сыночком, у которого, кстати, большой талант к физическим наукам. Успехов ему, вдруг он вырастет и объяснит нам с точки зрения физических законов, почему люди не летают как птицы. А когда, после его смерти, будут делать передачу об «ушедшем от нас великом физике и прекрасном человеке» ко мне в мизерную квартиру в неотапливаемом доме придут люди с микрофоном и видеокамерами, и я, завернутый в провонявшее стариковской мочой одеяло, буду шамкающим западающим ртом трепаться о том, что в детстве он был моим лучшим другом (разумеется, если старый я буду таким же лгуном, как и сейчас), а какой-нибудь журналист будет, содрогаясь от омерзения, выпытывать у меня, проявлял ли герой передачи в детстве какие-то способности, и был ли он лидером в нашей компании. Не правда ли, мило?…
…Я должен написать как можно больше до тех пор, пока у меня не пропадет соответствующее настроение. А оно пропадет, и я снова стану нагловатым и трусоватым циником с пятидесятипроцентным чувством юмора и восьмидесятипроцентным самолюбием…
О господи, читатель, должно быть, думает, что все ЭТО – вступление к какому-то сюжету, который, того и гляди, начнет развиваться. Глупо-то как вышло! Я ведь даже не знаю, что будет за сюжет и будет ли он вообще. Не описывать же мне краткую автобиографию. Хотя почему бы и нет? Я прожил уже почти половину жизни, ведь мне шестнадцать лет. Что удивляетесь? Первые восемнадцать лет длятся столько же, сколько вся остальная жизнь – это научные данные. Так что автобиография – не такая уж плохая идея. Но я не хочу писать ее (вздох облегчения). Может быть, потому, что не знаю с чего начать, а может быть, потому, что нет настроения. Да и неинтересно людям узнавать о моей жизни. Кому она нужна? Людям нужна кровь и сперма, большего им и не надо. Или я не прав?
Так легко выдумать глупый персонаж и наматывать на него бесконечные витки выдуманных качеств и свойств. Но как сложно описать себя, изложить свои мысли, сделать так, чтобы люди смогли представить не того, кем ты хочешь себя видеть, а тебя такого, какой ты есть. Тут мысль обрывается…
Вот, о чем еще написать? Ну конечно, о женщинах! Вы не против? Вы никогда не замечали, что всю жизнь мужчину будет тянуть к тем женщинам, которые похожи на ту, незабываемую, впервые выбившую ногой хлипенькую дверь его сердца. Если кто-то из великих подметил это до меня, то я просто повторюсь. Вас еще не тошнит от этой сентиментальной чепухи? Меня уже да, но я продолжаю. Идеал женщины для меня – царица в траурном одеянии. Она должна быть не веселеньким бесенком, а именно царицей, высокой, черноволосой, задумчивой. Так, что-то я увлекся. Как это мерзко – показывать посторонним людям свои пульсирующие внутренности, но я не могу удержаться.
С чего начинается любовь? Или просто симпатия, нечто, что выделяет из толпы одну ДЛЯ ТЕБЯ? Приведу пример. Одна девушка, не важно какая, неважно где, взяла и сказала мне, что я много лучше, чем хочу казаться, и попросила меня стать самим собой. Конечно, вряд ли эта фраза существенно изменила мою жизнь, но я не могу повернуться спиной и наплевать на существование человека, который сказал мне такое. Если она меня теперь о чем-то попросит, то я не смогу ей отказать, а если и откажу, то потом буду мучиться угрызениями своей мелкой, но чертовски ловкой и кусачей совести. Вот такой я слабовольный человек. Обратись ко мне по-человечески, подари жалкую каплю тепла и участия – и я ничего не могу поделать. Даже самому противно.
Отдельный разговор – косметика. Я думаю, задрота, который ее придумал, надо было еще в младенчестве закопать в землю живым, за его еще не совершенный грех. Когда я вижу этих несчастных дур, которые с извращенным упорством замазывают свою естественную красоту (пусть и всего лишь внешнюю), мне их становится даже немного жалко. Зачем? Хорошо, немного косметики там и сям скрасят некоторые незначительные недостатки. Но зачем делать из себя нечто среднее между советской куклой Машей и японской гейшей? Пусть выжившие из ума старухи покрывают лица жестким хитином всякой дряни, надеясь снова стать молодыми, но зачем делать из себя пугало в молодые годы. Хотя мой взгляд чисто субъективен… может кому-то так нравится больше, но что-то я таких не встречал. Нет, честно, не встречал.
Блин, ну я и урод! Уже два абзаца пишу прописные истины. ПОЧЕМУ В ЭТОМ МИРЕ УЖЕ НЕЛЬЗЯ ПРИДУМАТЬ НИЧЕГО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО НОВОГО?!!! Или всё-таки можно? Так хочется верить, что действительно можно, иначе – зачем я родился?
Интересная мысль внезапно вылезла из своей берлоги и начала метаться по моему мозгу, стараясь обратить на себя внимание диким воем. Дразнится, зараза! Сейчас я начну за ней охотится (а она знает, что я непременно начну), и она исчезнет прямо у меня из рук, лишив мир очередной ложки грязи. Правда есть метод – убить ее и повесить мертвое тело над камином. Знаете, как можно убить мысль? Очень просто, достаточно рассказать ее кому-нибудь, и она умрёт, ведь слово – это издохшая мысль. Кстати, я опять порю пошлятину – еще Тютчев хотел внушить нам что-то подобное своим «Мысль изреченная есть ложь». Вот и сейчас я расскажу свою мысль жесткому диску, и она перестанет меня нервировать.
Есть такие люди, которые всю жизнь ни к кому не могут прибиться. Они плывут вперед (то есть непонятно, куда), общаются с разными людьми, но никто не может увлечь их надолго. Тут я, конечно, намекаю на себя. Казалось бы, все должны развиваться, ан нет! Вот я знакомлюсь с каким-то человеком, который мне интересен, взгляды которого я, казалось бы, разделяю, но… проходит год, а то и меньше, и я с ужасом понимаю, что уже не узнаю от него ничего нового, что он, может, и милый человек, но ничего из себя не представляет в плане общения, так как завис на одном уровне. Хуже того, он начинает меня раздражать, начинает казаться мне невыразимо тупым, а послать его мне не хватает смелости – ведь и нет вроде никаких причин для раздора, а он может и не понять. Даже вернее всего – не поймет. И я иду дальше, общаюсь с новыми людьми, черпаю от них знания и опять, рано или поздно, бросаю их. Иногда у меня возникает впечатление, что я еду в поезде, а все окружающие люди – пейзаж за окном, который проходит мимо меня, оставив только смутные плоские картинки в памяти, изрядно похожие на художества Левитана.
Вот, классический пример. Только что я звонил одному другу. Другу? Представим, да. Я попытался поделиться с ним своей депрессией, но он брать не захотел и на все мои меланхолические рассуждениями о сущности бытия отвечал мычанием и междометиями, иногда вставляя какие-то замечания, свидетельствующие о полном непонимании. И что, он такой тупой? Нет, просто в моем восприятии он неумолимо становится таким, но я и не пытаюсь помешать этому процессу… не знаю как, НЕ ЗНАЮ!
Ладно, хрен с ними со всеми. Кстати, прошло уже двое суток, моя депра почти прошла и я вновь стал этим... как его… нагловатым трусоватым циником. Им во многом хорошо быть – циника ничто не задевает, все несчастья и проблемы разбиваются об острые зубья, украшающие стены его персональной крепости – цинизма, – которая превращает жалкую человеческую душонку в монстрообразного железного ежика. Веселое словосочетание, но все равно пошлятина. Хватит, надоело!
Надоело что?
Не знаю, это одна из тех бессмысленных фраз, которые вы уже не единожды наблюдали во время чтения этого обрывка. Если я скажу, что мне надоело жить, вы меня неправильно поймете и покрутите у виска своим кривым грязным пальцем. Смотрите, только в ухо не попадите, а то, не приведи Господь, мозги проткнете… Блин, что я несу, это, определенно, паранойя! Так вот, мне действительно надоело жить, потому что я осознал простую истину: ничего нового от этой жизни мне получить уже не удастся. А знаете, почему? - (яростно спросил Филипп Филиппович у ни в чем не повинной картонной утки, и сам же ответил за нее). – Потому что все наши чувства до конца жизни будут делиться на две простые группы – боль и удовольствие, и разница между ними будет лишь в силе эффекта. То есть кайф от получения крупной денежной суммы не идет ни в какое сравнение с кайфом от порции сушеных мухоморов (ну, для кого как), а боль от сорванной заусеницы и боль потери накрывшейся медным тазом от геморроя подружки – совсем разные вещи. Вот по этому простому принципу и построена жизнь. Вы, как личность (или как жалкая пародия на личность), стараетесь доставлять себе удовольствие, а среда нацелена на доставление вам боли, физической либо еще какой-нибудь. И так вы будете кондыбаться до конца жизни, и я, что самое забавное, буду кондыбаться вместе с вами, ибо самоубийство по убеждениям – это не для меня. То ли я для этого недостаточно храбр, то ли недостаточно безумен. Наверно, первый вариант ближе к истине.
О, идея на заметку физикам. Как я уже говорил, первые восемнадцать лет жизни в восприятии многих людей кажутся такими же долгими, как вся остальная жизнь. И если предположить, что в восприятии человека длина первых восемнадцати лет относится ко всей остальной жизни как 50%/50%, то, рассчитав ежегодное ускорение времени (опять-таки, в восприятии каждого конкретного человека), можно вычислить примерный срок его жизни…
Знаете, почему у меня депрессия? Хотя че я спрашиваю, конечно не знаете, вам это и не интересно. Но я все равно расскажу, ибо о чем мне еще вам рассказывать? О компьютерных играх и хороших книгах? Кому они нужны…
А депра у меня потому, что я внезапно осознал, насколько мне всё по фигу (а может, осознание этого стало следствием мое депры, какая разница?). Но мне действительно все безразлично: люди, мир, судьбы знакомых, даже мою будущее вызывает у меня не больше эмоций, чем сообщение об убитом в салоне своего «Мерседеса» бизнесмене. Если честно, сейчас мне небезразличны только два, максимум – три человека. Думаете, мама и папа? Ну да, как же! На них я давно уже забил девятидюймовый гвоздь, ибо они неизлечимы. А те люди, которые мне небезразличны… С одним я вижусь от силы раз в неделю, да и живет он в Черноголовке, то есть для меня практически недосягаем. Только не подумайте, что я голубой (вам, дуракам, свойственно мыслить стереотипами). Просто я умудрился разглядеть в нем родственную душу, и теперь меня к нему неудержимо тянет… только бы в нем не ошибиться! Я, конечно, переживу эдакое несчастье, но тогда список людей, которые мне не по фигу существенно уменьшится. А у меня такое чувство, что когда он обратится в ноль, мне ничего не останется, кроме как тихо и незаметно сдохнуть. Но будем оптимистами, насколько это возможно.
Другой человек, который мне небезразличен, эта та самая девушка, которая призывала меня стать самим собой и уверяла меня, что я на самом деле гораздо лучше, чем хочу казаться. Я сейчас пытался ей позвонить, рассказать о своем горе, но ее не было дома. Жаль, мне кажется, она сумела бы мне помочь. Она мне нравится, она мне интересна. Почему таких людей так невообразимо мало, и так много всякой швали? Но я ей ещё раз перезвоню, может, она появится… она ДОЛЖНА появиться. Странно, я почти ее не знаю, но уже собираюсь звонить ей, чтобы она вытащила меня из депры, в которой я так увяз.
Третий, кто мне небезразличен – одна моя одноклассница. Почему именно она? Не знаю, просто мне кажется, она единственный во всей моей гнилой насквозь школе ЖИВОЙ человек. У меня от нее выработалась странная зависимость, даже не зависимость, а… как бы это назвать… не знаю, но это не любовь, ибо в любовь я не особо верю. Да и не нужна она мне особенно. Странный инстинкт, тот самый, который заставляет волков, орлов и других курицеобразных всю жизнь проводить с одним партнером. Хрен его знает, я в этих вещах не разбираюсь. Любовь похожа на такие засаленные понятия как вечность, бесконечность, бог. О них все говорят но никто их не видел и уж точно никто не может себе представить. Если рассматривать вопрос с точки зрения сухих цифр (терпеть их не могу, они обычно не только сухие, но и тупые), то любовь – это некие идеальные условия, которые бывают только в задачах по физике и химии. Нечто вроде идеального газа или абсолютного нуля. Жизненная реальность может как угодно близко подходить к этому идеалу, но никогда его не достигнет. То, о чем пишут авторы двадцатирублевых романчиков карманного формата для забитых и безмозглых женщин, реальный мир которых настолько убог, что они находят отдохновение в жалком фарсе с поцелуями и слезными объятьями, – вот что такое любовь, в идеале. Ну все, хватит тратить читательское внимание на столь жалкий и потасканный предмет.
Вы никогда не думали, что лучшее, что может случиться с человечеством – это ядерная война? Этакий Апокалипсис в рамках одной, отдельно взятой планеты. Это меня уже понесло… Чтобы так думать, нужно иметь особый склад ума и характера. Ум должен быть похож на подмосковную свалку, а характер – на подушечку для иголок.
Знаете, чем больше я пишу это, тем больше убеждаюсь что схожу с ума… и мальчики кровавые в глазах. Кстати, кровавых мальчиков я готов предоставить населению в огромном количестве, мне бы только получить лицензию на отстрел. Кровавые дяди прилагаются бесплатно. Наш контактный телефон: хрен вам я его дал.
Нет, я точно сумасшедший. Псих, который играет психа. Или нормальный, который хотел стать психом и незаметно для себя им стал.
ПОМОГИТЕ!
S. O. S.
На панели системного блока неровно замигала зелёная лампочка. Жёсткий диск принял несколько десятков килобайт информации. «Пуск». «Завершение работы». Тёмный экран.
9
Неумение противостоять дурной привычке прочерчивать параллели: бременская Sögestraβe сразу же становится родной сестрой московкого Арбата. Мощёная камнем улица – пешеходная зона. Сувенирные лавки, магазинчики, кафе. Музыканты – разложив ноты, художники – набивая цену, – работают. В самом центре Söge – тесным кольцом толпа. Подхожу: поглощающие одна другую вселенные возникают на ватмане из-под струи краски в баллончике. Зрители аплодируют. Длинноволосый художник, устало отряхнув колени, встаёт и начинает собирать инструменты.
- Привет! – протягиваю руку. – Алиса.
- Иосиф.
Русская речь. Мягкая, почти без интонаций. Человек, который ничему не удивляется. И – сразу:
- Поедем в Дельменхорст? Это пригород. Я там живу. Забросим вещи – и пойдём гулять. Куда ты хочешь.
- Ты покажешь мне город?
- Да.
- Едем.
10
Электричка на Дельменхорст.
За окнами – сумерки. Я вовсе не знаю, куда и зачем еду. Мы почти не разговариваем. На вокзале – зачем-то – ловим такси: ехать нам не больше семи минут. Тихая улица. Этаж типично германского – «игрушечного» – домика. В аккуратно спланированой трёхкомнатной квартирке царит арт-хаос. Репродукции Дали на стенах, акустическая гитара, возле окна – карандашом по бумаге – портрет девушки… Ребёнок, ангел… Не спрашиваю ничего, боясь показаться нетактичной.
11
Летнее кафе. Немецкое пиво.
Иосиф рассказывает о себе, о своей семье – там, в Нарве, – о своей Германии… Эта страна не очень-то любит его: проблемы с властями – департация – возвращение: под чужой фамилией… Как, впрочем, и сам Иосиф – эту страну. Не любит. И объяснить, почему он остаётся здесь, не может.
Иосиф отходит к стойке – расплатиться. В светлом прямоугольнике дверного проёма появляется молоденькая официантка:
- Warten Sie für ihn?
Первый вопрос, обращённый ко мне – здесь. Задумчиво киваю:
- Ja…
12
Поздний вечер. Мы идём по улицам Бремена.
Со стороны реки доносится музыка и громкие голоса. На набережной – fest: городской праздник. Кафе и уличные ресторанчики забиты до отказа. Поток людей заполняет без остатка широкий тротуар, выплёскивается в изогнутые тетивой переулки…
Толпу то и дело рассекают на неровные части блестящие инвалидные коляски. В них – люди: мужчины, женщины, старики, подростки… В их глазах нет ни боли, ни ненависти, ни любви. Они спокойны. Никто здесь не обращает внимания на то, что у них не достаёт рук и ног: словно они по рассеянности забыли дома нужную деталь. Наступит день, когда часовщик, столь же рассеянный, забудет повернуть ключик в спине каждого из них – механизм остановится, тихо и незаметно. Тик – т а к… Куклу отправят в переплавку. И никто не станет менять декорации.
Негры на перекрёстке в открытую, почти навязчиво, торгуют марихуаной.
Мы переходим дорогу на красный свет.
13
С первым утренним трамваем возвращаюсь на Майорштрассе. Полтора часа брожу по тёмным улицам в поисках нужного дома. В чужом городе на рассвете легко заблудиться.
Долго не могу уснуть.
14
Уезжаю.
Меняя поезда, бесконечно долго…
Гамбург. Вокзал. Дальше.
На одной из узловых станций, перепутав пути, сажусь в поезд, который довозит меня до какой-то заброшенной станции. Автомат для продажи билетов: последний островок цивилизации. Агрессивно настроенная компания местных скинхедов на полную громкость переносного магнитофона слушает вопли и скрежет гитар. Вокруг – только поля. Где-то в отдалении – слабый шум автомобильной трассы.
Пачкаясь облупившейся краской, я вжимаюсь в стену… Собираю длинные волосы в хвост и прячу под одеждой…
Жара.
15
Оказываюсь, наконец, на пустынной платфоме Bad Segeberg’a. Дальше – только поросшие высокой травой пути: тупик.
Сажусь на асфальт прямо перед зданием вокзала, расчехляю гитару. Погружаюсь в медитацию. Жду, пока приедет обещанная машина. Через какое-то время подходит парень в тёмных очках.
- Ар ю гоуинг то зэ ворккэмп?
- Yes.
- Вэр ду ю кам фром?
- Фром Раша, фром Раша, тут все свои, не бойся…
Снимает, наконец, очки и – удивлённо:
- А как ты узнала, что я русский?
Моё счастье, что Саша – единственный, кроме меня, русский в лагере. Впрочем, скорее, русский еврей. Он этим гордится и мечтает уехать в Германию навсегда. Россию он ненавидит.
16
Микроавтобус долго везёт нас по каким-то лесным дорогам. Остановка. Открываем дверь и оказываемся на просторной поляне с чем-то вроде языческого капища в центре. Нас окружает толпа аборигенов.
- Я – Сара!
- Меня зовут Эрик, я из Канады!
- Я – Минти из Кореи!
- Ояна! Я из страны басков…
Испанские девушки, Ояна, Сара и Бегонья, как и чудаковатый испанский паренёк Маркос, при знакомстве считают вполне нормальным обняться и дважды поцеловаться с нами. Сознание уже переключается на английский языковой код.
- Здесь вы будете жить.
Наш «куратор» Герберт, улыбчивый дядька лет сорока, похожий на рождественского гнома, подводит нас к конструкции, называемой «tent» – что-то вроде большой палатки. Их здесь две. В каждую помещается по шесть кроватей. Я, наконец, понимаю, зачем меня просили взять с собой спальник. Под тентом зловеще жужжат огромные комары.
- А резиновые сапоги вы с собой привезли? - спрашивает Герберт.
На общее недоумение – зачем? – наш рождественский гном усмехается: завтра увидите…
Вечером мы сидим вокруг большого стола под деревянным навесом, пьём «настоящее немецкое пиво» (за него мы, разумеется, платим: перед каждым именем Герберт выводит на листе бумаги аккуратные палочки – кто сколько выпил) и привыкаем к мысли, что так нам предстоит провести три недели.
В лагере нас десять человек. Плюс Джон и Юлия – наши «лидеры», одного возраста с нами. Он из Америки, она из Германии. Они неравнодушны друг к другу: это ясно, как Божий день, и все прекрасно знают, что будет дальше. С интересом и затаённой завистью ждут и перешёптываются по углам.
17
Всю ночь льёт дождь. Ровно в семь утра нас будят.
- Завтрак готов! Через сорок минут отправляемся на работу – каждый должен выбрать себе велосипед из вот той кучи за сараем!
Вылезаю из едва-едва тёплого спальника в утренний холод. За три шага от палатки уже начинается белёсый непроглядный туман. На завтрак у нас тёплые булочки, масло, вишнёвый джем, кофе и чай. Есть совершенно не хочется. У крана с ледяной водой выстраивается длинная очередь – чистить зубы.
18
Мы работаем с понедельника по четверг, шесть часов в день, при любой погоде. Семь утра – подъём. Половина восьмого – завтрак. Восемь – нас делят на две рабочие группы, мы садимся на велосипеды и едем по грязи свои три тысячи метров. Таскаем бревна. Копаем ямы. Приколачиваем железную сетку. Вытаскиваем из мутной воды, которая доходит до колена, старые гнилые коряги.
По крайней мере, это помогает немного отвлечься от излишне навязчивых мыслей.
Слово «антимоскито» в лагере соперничает по популярности только со словом «fuck». Заветный флакончик с ядовитой жидкостью не остаётся без внимания ни минуты. От комаров нельзя спрятаться даже в душевой. Испанская девочка Сара посчитала: за один день – 44 укуса только на тыльной стороне левой ноги. От жужжания мелких тварей можно сойти с ума.
Сегодня нам везёт с «бригадирами», Томасом и Карстеном. Мы работаем от силы полчаса, но уже слышим: «Айне кляйне пауза!». И даже те, кто не знает, как по-немецки пишется «Гитлер», понимают: сейчас будет перекур минут на десять. «Айне гроссе пауза» означает безделье от пятнадцати минут до получаса. Если же мы слышим заветное слово «фрюштук» (завтрак), мы можем расслабиться почти на час и заняться своими делами.
19
Я не чувствую к ним любви. Они почему-то кажутся мне запасными манекенами для витрин модных магазинов, которые за ненадобностью отправили в бессрочный отпуск…
20
В пятницу едем все вместе в Kiel, небольшой городок немного севернее Bad Segeberg’а. Мы валяемся на траве в парке, под памятником Вильгельму Завоевателю. Мы смотрим на «морских собак», резвящихся в гигантском аквариуме. Мы учим друг друга ругаться матом: по-английски, по-испански, по-баскски, по-корейски, по-немецки… Лаура говорит: «Мне кажется, в русском языке на каждые десять слов приходится восемь матерных, а оставшиеся два – это «Здравствуйте» и «До свидания»». Лаура – способная ученица.
Порт. Я слишком сильно перегибаюсь через тонкую ограду. Мой карандаш падает в тёмную воду и исчезает среди медуз и прибойного мусора.
21
Их обычный диалог:
- Do you know what’s this?! These are not «moscitos»! These are flying fucking pieces of shit!
- Scheisse!
- Fuck you!
- Fuck youself!!!
- Haputa madre! Vete a tomar por culo!
- Иди на хуй!
- Good boy!
Воистину интернациональны.
22
В первые же выходные еду в Берлин. До рассвета в субботу просыпаюсь по звонку будильника: мой поезд отходит в 06.56. Однако вчерашнее «парти» не прошло даром: я вырубаюсь ещё на час. Проснувшись, бросаю в сумку пару бутербродов, сажусь на байк и сваливаю из лагеря.
На трассе почти нет машин: по субботам бюргеры имеют обыкновение отсыпаться на неделю вперед. В середине пути, в Schankendorf'’е, я останавливаюсь и, прислонив байк к зелёной изгороди, иду сорвать полуспелое яблоко с ветки, проросшей сквозь ограду чьего-то частного сада. Сажусь на землю рядом с байком и с наслаждением жую. Торопиться мне некуда. Расписания поездов я всё равно не знаю.
Приехав в город, я ещё с полчаса блуждаю от перекрёстка к перекрёстку в поисках bahnhof’а.
Считается, что поезда в Германии – самый удобный и самый дешёвый вид транспорта. В выходные дни здесь можно купить так называемый «билет выходного дня» – Wochenendtikket – на пять человек за 28 евро и кататься в любом направлении хоть целые сутки. Сумма для меня немаленькая. Тем не менее попутчиков, с которыми можно было бы разделить билет, я не нахожу ни на платформе, ни у кассы. Приходится раскошеливаться.
Еду на «собаках», через Любек. Сменив пять электричек, оказываюсь, наконец, в Берлине. Здесь меня встречает Клаудия – подруга Юлии, нашей work camp leader. Клаудия – миловидная маленькая блондинка, смешливая и похожая на лукавого бельчонка. По-русски она знает «Меня зовут Клаудия» и «Давай-давай!». Мы болтаем, беспорядочно смешивая английские и немецкие слова.
Сидящие на перроне ребята неопрятного вида просят у меня зажигалку. Я спрашиваю, не нужен ли им Wochenendtikket. Я готова отдать его всего за 20 евро.
- Восемнадцать тебя устроит?
Позвякивая мелочью в кармане, ухожу с вокзала.
Берлин – город, набитый строительным мусором, тишиной и граффити. Мне не повезло: фасады всех главных зданий, от Музея свободных искусств до Рейхстага, затянуты флагами и залиты подсветкой. У них fest. Вообще, любовь немцев к всевозможным празденствам и сборищам поразительна. Даже в самой маленькой деревушке fest, по поводу и без повода, случается, как минимум, раз в месяц. В городах немцы, как стая воробьев-мутантов, покрывают набережные и площади: сидят на земле, пьют пиво и едят свои жареные колбаски. После fest’а на каждый квадратный метр главной городской улицы приходится по десятку растоптанных банок из-под пива, по горстке бычков и по одной обдолбанной панкушке в железном ошейнике и с макияжем под Rammstein. Такси носятся по усыпанным стеклом дорогам и развозят припозднившихся буршей по домам.
Под берлинской телебашней на Александрплатц сидели у фонтана. Вдруг совсем рядом – истеричный женский вопль: «Полиса-ай!». Дородная итальянка, затянутая в чёрное, металась по площади и орала не своим голосом. «Изнасиловали, наверно», - подумала я и полезла за валерьянкой. – «It’s better, mam…». Тут к «мэм» подвели за руку маленького курчавого мальчика. Не долго думая, синьора влепила ему здоровенную оплеуху. Дитё заревело, как молодой бычок. Вторая оплеуха, третья, четвертая… Любящую мать силой оттаскивают от обретённого вновь чада…
Мы идём по аллее вдоль берега Шпрэ. Мы в самом центре Берлина, однако ни одного фонаря здесь нет: немцы народ рассчётливый и электричество экономят. К тому же, говорит Клаудия, здесь водятся животные, лисы и зайцы, например. Берлинцы боятся их распугать.
Вода отражает звуки. Слышу вдруг музыку: флейта, гитары, бас и, кажется, тамтамы. Пройдя сотню метров, видим: у самой воды, под деревом, стоят в кружок музыканты и играют – всё в той же абсолютной темноте. Денег не собирают. На русских это не похоже.
- Kommt euch aus Deutschland?
- Ja.
Я? Я из Москвы. Тоже музицирую понемножку… Почему я говорю с французским акцентом? – спасибо за комплимент… Не знаю.
Через пять минут мы все вместе уже играем какое-то забойное регги. С аллеи подходит высокий тощий блондин, начинает петь, на ходу придумывая слова. Собираются прохожие, подтягивают рефрен потихоньку. Продолжается всё это минут двадцать.
Потом гитару дают мне. Я пою сначала вэбберовскую «I don’t know how to love him», потом свою «Other Maria». Ребята прекрасно ловят музыку: получается тот самый «бег по крышам», который я пыталась нарисовать обрывочными прошлогодними аранжировками.
Попрощавшись с музыкантами, мы отправляемся к Клаудии домой. Возле метро нас окружает толпа попрошаек – ирокезы, выбитые зубы, татуировки… Самому старшему на вид не больше восемнадцати. «Отвали!» – говорю особенно назойливому блондинчику. И перевожу, – «Hau ab!».
Квартира Клаудии больше напоминает художественную студию: всюду краски, картинки, аппликации, статуэтки… Свечки в баночках и вазочках. На столе – швейная машинка. На стенах – вместо обоев – фотографии. Друзья, бабушка в юности, бойфрэнд Клаудии, Юлия, сама Клаудия… Огромный букет на кухне – подарок друга на трёхлетний юбилей их «отношений». Клаудия чуть-чуть краснеет, когда говорит об этом… На балконе в пластмассовых ящиках растут полузасохшие ноготки, маленькие помидоры и марихуана. «Декоративная», – говорит Клаудия и снова лукаво улыбается.
Долго слушаем Тори Эмос. Потом выпиваем по стакану холодного сока и ложимся спать. «Schlaf schön!» – говорит Клаудия и выключает свет.
На следующий день мы не едем смотреть замки Потсдама, как собирались. Разнежившись в уютной постели, я просыпаюсь за четыре часа до отхода последнего поезда в Гамбург. Мы идём побродить по городу. Тратить шесть евро на S-bahn я не хочу: езжу на шару и учу испуганную Клаудию вычислять контроллеров на перроне. Если мои фокусы не пройдут, придётся заплатить тридцать евро. В противном случае мне грозит департация. Тридцати евро у меня, разумеется, нет.
Ночью на берегу Шпрэ я потеряла свой серебряный крест. Утром в тёплой траве его уже не оказалось. Берег был усеян большими полуголыми телами отдыхающих берлинцев.
23
В Bad Segeberg приезжаю поздним вечером. Спросив у паренька на платформе, где дорога на Negernböttel, иду на стоянку за своим байком. Ни байка, ни замка и цепочки на стоянке нет.
24
Мои ноги быстро ступают по чему-то твёрдому. Я не вижу даже собственных рук, прикрывающих от падающей сверху воды дрожащий огонёк. Сигарета то и дело гаснет. Меня окружает влажная, наполненная шорохами и голосами бездна. Изредка где-то наверху срабатывает на десятую долю секунды вспышка. Я успеваю разглядеть лишь колышущуюся липко-серую массу по правую и левую сторону от меня. Я в лесу. Скоро полночь. Идёт дождь.
25
Мы говорили о смерти. Мы часто говорили о смерти. Может быть – слишком…
Старые дневники делают очевидным и осязаемым то, что казалось счастливо-странным и оттого – нереальным.
8 апреля 2001 года, суббота, 01.08
Город, окутанный густым, почти молочным, туманом. Фонари расплываются, гаснут совсем, проступают вновь. Мистическая затерянность приковывает, растворяет стёкла окон. Nirdosh. Запах ладана, помимо прочего, возвращает к воспоминаниям об Арбате… Было почти тепло. Распустила волосы под шляпой, гуляла… Смешно. Смешно танцевать на улице, не выклянчивая денег и даже музыки. Старалась убедить себя в собственном хорошем настроении. К вечеру было плохо: до головной боли, тошноты и бессонницы без повода.
Вчера (почти сегодня) встречалась с Ленноном: спросил, что делаю в выходные. К 16.30 у входа в Универ на Моховой. Приехала на полчаса раньше. Купила чаю. Читала. На скамейке невдалеке сидел, опустив голову, юноша. Смотрела на красоту рук: тонкость запястьев почти девичья. Пряди волос, - не очень, но длинные, - чуть темнее моих, спадали красиво… Залюбовалась... Вернулась к «Огненному ангелу»... Подняла глаза: он смотрел на меня. Л.. Как могла не узнать?
Снова Nirdosh. Арбат. Дождь. Мокрые волосы (Л.: «Нравится смотреть. В них есть что-то дикое…»). «Отлично» за чувство юмора: без пошлости и почти беззлобно. Много читал. Безбашенностью напоминает Кэ. Но – разные, конечно. Отогревались в MacDonald’sе: «День рождения?» – «27 июня…» - «?!.»
Вот оно что... Интонации. Манера говорить. Отбрасывать волосы с лица. Улыбка. Почти женственная мягкость кошачьих – и слегка неправильных – движений. Напускной, «не идущий», легко забываемый цинизм. И – взгляд: не спутать ни с чем, не описать: скользящий, внимательный, робкий, проникающий до глубины в одну секунду, «не от мира сего». Лунный…
Снова Арбат. Nirdosh. Слились в одно ощущение. И – лёгкая, как ладанный дым, память… Тысяча девятьсот девяносто шестой… Я так и не поняла: когда его не стало у меня… В 97-м? Или – через три года после? – когда в кровь растерзанные руки не спасли от слёз беспомощности и – … (боль – это слишком просто. Было больнее). Арбат. Леннон – Денис… Продрогшие дождём, ехали в метро. В Медведково искали вместе вербу – на завтра… Уехал. Как будто знакомы десять тысяч вечностей. Хорошо, светло.
Сегодня (завтра): утром – в церковь, в больницу к папе: отнести вербные веточки. Потом – репетировать. Кэ будет ждать.
Легче. Сквозь туман – бьётся музыка… Вернётся...
И –
через десять дней –
твои слова –
«Как только за моей спиной смыкаются двери вагона, я начинаю скучать»…
Всего лишь…
Туман улёгся…
Теперь слишком поздно.
Не хочется больше задавать вопросы.
И слышать ответы.
26
They are having «парти». Как всегда. Как каждый вечер. Пиво с лимонадом, красное вино и джойнты. Водка, рахута и текилла закончились на прошлой неделе.
Сидят вокруг костра (не на земле, конечно; из досок соорудили подобие амфитеатра – та странная конструкция, которую я про себя окрестила «капищем») и трепятся о жратве и сексе. Испанская попса. Корейская попса. Американская и канадская попса. Немецкая. Отвратительно.
Ни минуты тишины. Мы чёрт-те где в лесу, ближайший город – за десять километров. Очень хочется бросить их грёбаные кассеты и CD в костёр и посмотреть на реакцию этой международной шаблы. Но я очень вежливая. К тому же они не поймут. Natürlich, не поймут.
- Эрик, sorry, я оставила гитару в палатке. Ты можешь взять её, когда захочешь.
Я – сама предупредительность. Они, впрочем, довольно милые. Sweet. Отвратительное словечко.
Я запиваю пивом три таблетки валерьянки и укладываюсь спать в «hot room’е» – небольшом деревянном домике с печкой, где мы сушим одежду. Обычно Джон и Юлия делают здесь любовь. Мне наплевать. Меня достали.
27
В один из вечеров сижу одна на тесном крыльце hot room’а. Музыка вдалеке подминает под себя тишину спящего леса, как каток. Из темноты появляется человек. Юлия. Заметив меня, подходит ближе:
- I feel like I’m alone in the whole world…
Мы долго стоим, держась за руки, под начинающимся дождём.
28
Сегодя у них парти в Любеке. Я сказала, что меня тошнит от диско и осталась в лесу. У меня на попечении маленький кабанёнок. Мой полосатый друг бегает по своему загончику, плачет, как ребёнок, и требует есть. Я никогда не кормила кабанят. Открываю холодильник (мы только что вернулись из супермаркета, закупив еду на неделю вперёд для всего лагеря), достаю колбасу, сыр, масло, булочки, персик и яблоко. Мелко нарезаю сырой картофель. Но моему другу больше нравятся чипсы с паприкой. Скармливаю ему полпачки. Он уже откликается на моё «порося-а!» радостным похрюкиванием.
На закате склоняюсь над потрёпанной книжкой в мягком переплёте: «Маленький принц». Единственное, что я взяла с собой, убегая из дома в конце июня.
- Сегодня вечером мне будет куда страшнее.
И снова меня оледенило предчувствие непоправимой беды. Неужели, неужели я никогда больше не услышу, как он смеётся? Этот смех для меня – точно родник в пустыне.
- Малыш, я хочу ещё послушать, как ты смеёшься…
Но он сказал:
- Сегодня ночью исполнится год. Моя звезда станет как раз над тем местом, где я упал год назад...
- Послушай, малыш, ведь все это – и змея, и свиданье со звездой – просто дурной сон, правда?
В книгу вложена чёрно-белая фотография: ребята из Школы Юного Журналиста в подворотне Фролова переулка. Дениска осторожно обнимает меня за талию. Секунду назад он сказал: «Это самый счастливый момент в моей жизни».
Ночь. Тишина. Слышно, как олени ломают ветки в лесу. Я разжигаю костёр, чтобы отпугнуть лисиц и волков. Истошно кричат ночные птицы. Полночь.
29
Это Workcamp. Рабочий лагерь. Мы строим загоны для чёрных ирландских коров и валим лес. Бензопила вгрызается в белое берёзовое тело. За стоном падающего дерева, за стуком топоров никто не слышит, как я ору: «Суки-и!!!». Они не слышат, они не понимают. Задыхаясь, я обнимаю нежный розово-белый ствол, целую свежий надрез и плачу.
30
В Гамбурге жарким вечером стою у причала. По воде бьют крыльями белые лебеди. По старинному каменному мосту проносятся электрички.
Лениво стряхиваю пепел: «Burton». На одной из тихих станций на самой окраине Гамбурга пожилая женщина долго смотрела, как я пытаюсь завернуть в папиросную бумагу остатки табака, смешанные с сухими листьями, потом молча протянула мне целую пачку. Я покосилась на добрую тётю: женщина, у Вас с головой всё в порядке? они ж три евро стоят… Потом всё же поблагодарила: danke schön, gute Frau…
До Гамбурга ехала стопом: денег у меня осталось не так много, чтобы можно было тратить ещё десять евро на поезд и автобус. К тому же хотелось приключений. Впрочем, прождав не больше десяти минут на выезде из Negernböttel’а, я уже летела в серебристой машине с открытым верхом по гамбургской трассе. Горячий ветер красиво растрепал мои длинные волосы. Я чувствовала себя чуть-чуть героиней американского трагического бестселлера: такое приторное, пошловатенькое ощущение. Водитель пытался разговаривать со мной о московской погоде…
В этот день я познакомилась с Мариушем и Яреком. Немцы, похоже, не имеют обыкновения знакомиться с девушками на улице, а потому, когда блондин в солнечных очках стрельнул у меня сигарету и остановился рядом, чтобы якобы полюбоваться вместе на лебедей, я слегка насторожилась… Впрочем, немного времени прошло, и ловеласу Мариушу уже ничего не оставалось, кроме как силой утащить нас с Яреком куда-нибудь подальше от моста: в целях пропаганды славянской культуры, мы громко распевали польские и украинские песни, чем вызвали явное неудовольствие местных блюстителей порядка.
Польские студенты-зоотехники, приехавшие в Германию на практику, Мариуш и Ярек неплохо говорят по-немецки. Я же с большим трудом могу сложить всего несколько простых фраз. Ярек, правда, знает несколько слов по-русски и почти все понимает: его бабушка родом с Западной Украины. Мариуш долго вслушивается в наш разговор, после чего произносит:
- Ни хую нэ розумэю!
- Зато я немного понимаю по-польски, - успокаиваю я Мариуша.
Ярек покупает для меня нежнейшую желтую розу.
Мне трудно поверить, что этих ребят я знаю всего каких-нибудь три часа. Я подаю руку на прощание.
- Не-е! – Ярек чуть не со слезами бросается мне на шею. – Мы ж словеньски люды!
31
Автостопом до Эйфелевой башни.
И вниз.
На Монмартр.
32
…Я лежу ничком на земле, уткнувшись лицом в горячую влажную траву, раскинув руки. Полдень. В каждую секунду вмещается вечность: туда и обратно. Я впиваюсь в землю зубами. Я всё сильнее прижимаюсь к земле. Я целую землю. Где-то, за сотни километров отсюда, лежит в этой земле твоё нежное тело, Эл. Я хочу коснуться твоих тонких рук, я хочу теребить твои длинные волосы цвета спелой пшеницы. Во всём мире не осталось для меня ничего, кроме этой земли. Я боюсь ступать по этой земле – я причиню тебе боль. Я ненавижу эту землю – она отняла тебя у меня…
Лёгкий шорох. Я поднимаю глаза – передо мной сидит заяц. Какое-то время мы смотрим друг на друга, потом косой, испуганно передёрнув ушами, убегает.
Hey, guys! I’ve seen a rabbit today!
33
Ночь. Почти полнолуние. Вечер необыкновенно тихий, тёплый. Меланхолично-тягучая музыка не мешает. Минти пишет что-то в своем дневнике, склонившись над столом, уставленным маленькими свечками. Сейчас она кажется необыкновенно красивой. Говорю ей об этом. Минти, как всегда, откликается всплеском эмоций. Потом начинает рисовать для меня в своём блокноте: это наш дом в Корее, рядом с домом небольшая башня. Когда Луна совсем молодая, она появляется ранним утром слева от башни (вот так). А справа – Солнце. А в небе перемешаны – розовое, синее, голубое, оранжевое, белое. И у меня нет слов, чтобы передать, что я чувствую тогда. В такие ночи я не сплю, чтобы не пропустить утро. Я пишу в своем дневнике, пишу письма своему другу. А по утрам, глядя на Луну и Солнце слева и справа от башни, я думаю о двуликом Янусе, и мне кажется, что я понимаю в это время, как устроен мир…
Милая Минти! Сейчас мне хочется жить в твоей далёкой стране, на берегу моря. Смотреть по утрам на волшебную башню, а на завтрак жарить медуз. Но вместо этого я иду на кухню, чтобы стрельнуть у кого-нибудь сигарету – у меня самой не осталось ни табака, ни денег. Попрошайничать, однако, мне надоело, поэтому, заметив одиноко лежащую на столе сигарету, я просто беру её и возвращаюсь к Минти. Я прекрасно знаю, что эта сигарета – чья-то и что моё преступление будет немедленно раскрыто. Тем не менее я устраиваюсь поудобнее на диване, прикуриваю от свечки и смотрю на луну. Появляется Маркос: «You’ve stolen a cigarette! Perfect!». Спасибо, Маркос, я знаю. Выпускаю облако дыма. Мне сейчас хочется погладить по голове Сару, прикорнувшую рядом. Обнять Минти. Сказать им всем что-нибудь доброе. Я люблю их сейчас, чёрт возьми!
Минти старательно выводит свои иероглифы.
34
Сидя на мосту над Шпрэ, перегнувшись через борт лодки, плывущей по Сене, – снова и снова вспоминаю, как жарким июльским полднем мы долго шли по московским набережным. У одного из мостов мы остановились, и ты, до смерти меня напугав, вдруг перелез через каменный парапет. Стоя по ту сторону, на маленьком выступе, ты сказал:
- Я только хочу поцеловаться через парапет.
Мимо мчались машины и шли люди. Мы бесконечно долго стояли так, крепко держась за руки: ты не хотел меня отпускать, а я – я так боялась за тебя, боялась, что ты упадёшь и холодная вода не отпустит тебя!..
Ты выбрал – воздух.
35
Снова в Бремене. Сижу в одном из старых, мощёных камнем переулочков, обрывки мыслей, как голубой пепел, ложатся на бумагу… Напротив играет на своем аккордеоне Зиги. Играет очень хорошо, но немцев трудно удивить – они проходят мимо, плетёная корзинка Зиги остается почти пустой. Мне бросают больше: я девушка, я одна с моей гитарой, я в египетской черно-золотой галабее. Экзотика.
В Бремен я приехала вчера, на двенадцатичасовой электричке из Bad Segeberg’а. Workcamp я покинула вместе с Сарой, Ояной и Бегонией – девчонки торопились на самолёт, улетающий в солнечную Страну Басков. В Гамбурге на вокзале мы снова пели вместе, а потом я выбежала, сама не ожидая, из электрички и раздарила все свои золотые бубенчики.
36
Маленькая площадь. Стены старинных зданий, тесно прижавшихся друг к другу, увиты белыми розами. Маленькое чудо – дом с колокольчиками: каждые шестьдесят минут они вызванивают хрупкую, как первый лёд, мелодию… Завороженные звуком, собираются внизу прохожие.
Выше, над музыкальными часами, открытое окно. На широком подоконнике сидит похожий на май юноша и смотрит на площадь. Он так красив, что страшно встретиться с ним взглядом, поэтому я не смотрю наверх…
Я стою внизу и играю песни, похожие на молитвы. Маленькая площадь бережно хранит звук: он отталкивается от старых кирпичных стен и серебряной росой покрывает всё вокруг. Люди останавливаются, слушают, с глухим звоном падают в гитарный чехол монеты.
Я работаю сегодня уже седьмой час, петь становится всё труднее, в пальцах – тёплая тяжесть, лёгкая боль…
Закрываю глаза.
Открываю глаза.
Передо мной стоит он – юноша из дома с колокольчиками. Улыбается и протягивает мне стакан воды. Не отрываясь, пью до последней капли. Молчу. Мы смотрим друг на друга.
- Знаешь, за те полчаса, пока ты пела, я почти влюбился в тебя… Пойдём наверх… Меня зовут Марк. А тебя?
37
Меня приютили Иосиф и Ива – та самая девочка-ангел с карандашного портрета в Дельменхорсте.
Ива родилась в Чехии. Позже, путая немецкие и чешские слова, взахлёб станет рассказывать мне, как «тако влюбилася!» (радость в детских глазах и – маленькая рука у сердца: словно оно упорхнёт сейчас бабочкой…) в него, уличного музыканта, и вот – осталась здесь…
Ива – золотые волосы… Тихая, ясная…
Желает мне перед сном спокойной ночи, и мне снится лес в золотых солнечных лучах…
38
Мы с Зиги пьем пиво на лавочке за Böttcherstraβe.
Я женат. У меня двое детей. Я не был дома, в Латвии, два года. Я не могу без улицы. Я не могу работать там целый месяц за те деньги, которые здесь я получаю на один уикэнд. Это как наркотик: ты пробуешь это один раз – и ты подсажен на всю жизнь. Ты и сама уже подсажена: вернись домой – тебе будет сниться эта улица, эти люди, этот Bratwurst за два евро…
Подсажена... Мы все подсажены: я, Зиги, Жанна, Саша, Валера, Леня, Иосиф, даже Ива… Мы все больны своей свободой.
39
Мы сидим с Зиги в дешёвой турецкой забегаловке.
Ну что, принцесса?
Тоже мне принц нашёлся!
Ты знаешь себе цену. Ты умеешь дорого себя продать. Это хорошо: своего ты добьёшься.
Знать бы, что – моё…
Останешься сегодня у меня?
Конечно. Ты можешь рассчитывать на долгие ночные разговоры и дружеское похлопывание по плечу.
40
За три часа до того, как оказаться в чреве железной птицы, летящей на юг, я шла одна по узкому тротуару Большой Ордынки. Солнечный зайчик запутался в моих волосах, весело погладил меня по щеке. Прыгал и кувыркался по асфальту рядом – маленькое холодное солнышко. У перекрёстка испачкал золотом мои губы и взлетел над дорогой на зелёную крышу старого дома.
И тогда я поняла, что ты не придёшь больше.
41
Электричка на Дельменхорст. Десять вечера. Только что рассталась с Зиги.
- Если бы ты знала, как долго я не прикасался к женщине, – Зиги погладил меня по щеке на прощание. – Поезжай лучше сейчас.
Электричка на Дельменхорст. Я снова буду долго бродить по ночному городу, среди тумана, искромсанного фарами редких авто.
Электричка на Дельменхорст.
42
Вечером мы сидели на кухне с Ивой, жевали ананасовую пиццу и пили тёплое пиво (сначала мы его заморозили в лёд, а потом засунули в духовку, и оно нагрелось). О, мой ломаный немецкий! Мы болтали.
Ивушка, солнышко! И я рассказала ей про тебя, Эл…
- Wir haben gestern gedacht, du bleibst mit Zigi…
- Was?!.
Sie «haben gedacht»… Они «haben gedacht»…
Пришел Иосиф. Сказал, что мы слишком громко смеёмся, и закрыл окно.
43
- Иосиф, скажи Зиги, что он предатель – он поймёт. И передай ему, пожалуйста, вот это, – я протягиваю свою «Чёрно-белую книгу» и обнимаю на прощание Иву и Иосифа.
Автобус отъезжает. Ива машет мне на прощание. Она, такая тоненькая, такая нежная в своем розовом коротком платьице, снова кажется сейчас совсем девочкой. Иосиф, береги свою Иву: у неё золотые волосы.
44
- В Бремене на асфальтовом тротуаре есть золотая стрелка – "Moskau 1887 km". Сквозь лобовое стекло я наблюдаю за тем, как автобус метр за метром подминает под себя горячую трассу. Я возвращаюсь.
Германия – Париж – Москва,
август 2002 – ноябрь 2003
назад к оглавлению