ЭТЮДЫ В ЧЁРНО-БЕЛЫХ ТОНАХ

...И только оказавшись на середине, несмело оторвала взгляд от некрашеного дерева под ногами. В глаза брызнули разноцветные иглы яркого света, за чёрной линией обрыва сцены ощущалось присутствие б е з д н ы : она дышала неровно, замерла в ожидании. Вдруг дрожь шёпотов пробежала в её непроницаемой глубине – откуда-то сверху вырвался пронзительный белый луч, ударил в самую середину сцены – вспыхнули блёстки концертного платьица... Шаг! другой! поворот! взмах руки! наклон головы! улыбка! – каждое движение отрепетировано до бесконечности, въелось во всё существо, стало давно уже пульсом, дыханием. Шаг! другой! ближе! ближе! – к самому краю, к чёрной линии обрыва – стремилось платьице, сверкая блёстками. Бездна облепила маленькое тельце липкой паутиной взглядов: она смотрела на девочку, танцующую на самом краю сцены, в белом луче и блёстках – девочка улыбалась, кокетливо качались яркие ленты, вплетённые в мягкие светлые волосы, ножки легко скользнули в шпагат, точно совпав с началом такта. Девочка не видела бездны: слёзы блестели на ресницах... Оборвалась музыка, бездна зашевелилась, потянулась сотнями рук, обрушилась шумом голосов и ударами ладоней на платьице, бившееся под белым ободком света. Поклон! шаг! шаг! ещё! – упорхнуло платьице со сцены... В тёмном углу, между старым роялем и пыльными кринолинами, плакала за кулисами шестилетняя девочка...

...Было, кажется, самое начало января. Помню усталость посленовогодних дней, я уже не смотрела в лица, иногда только кто-то больно толкал меня плечом, но я даже не оглядывалась, и обледеневший тротуар был так же по-взрослому равнодушен – как я... Но в тот день в холодном воздухе оставил кто-то лёгкий аромат мандаринов, и –

кружевные ярко белые линии – по солнечным долькам – долго-долго рассматривать на свет, собирать осыпавшиеся хвоинки в узорчатую пиалу, поднявшись на цыпочки – дотянуться до выключателя – и, не дыша, вглядываться, вглядываться в прозрачную глубину нежно-фиолетового тонкого стекла, потом уснуть в большом уютном кресле, просто маленькая девочка, видеть волшебные новогодние сны, что-то детское (так котята потягиваются, сонные), легко, легко, всё ещё ребёнок, навсегда, не думать, не думать...

- Мама, зачем ты старухе денег дала? Зачем она денег просит?
- Ну, не хватает ей пенсии.
- Какой... «пенсии»?
- Ну, она старенькая, пенсию получает, а пенсия кончилась – ей денег и не хватает. Вот она и просит. Мы ей дали немножко, сколько смогли...
- Мама! А если я этой старухе мешок денег принесу? Мама-а!
А что, если я ей целый мешок денег принесу?! –

мальчик лет четырёх - огромные голубые глаза, густые щёточки светлых ресниц - кричит уже очень громко и пассажиры оглядываются... Мать устало и почти испуганно произносит:

- Не надо, не надо... Не кричи.

Мальчик притих. Неприятный женский голос, отчётливо интонируя каждое слово, произнёс: «Осторожно, двери закрываются, следующая станция – "Проспект мира"»...

Да, я, конечно, помню: гул поездов подземки, руку, протянутую с блокнотом – «Можно автограф?» - улыбка была ну очень лукавой!..

Да, я, конечно, помню: первое апреля солнечным было и тёплым, у нас за спиной – по гитаре, мы шли и смеялись.

Да, я, конечно, помню: от тебя приходили письма, письма, письма, а потом ты в первый раз позвонил...

Да, я, конечно, помню: назвала тебя старшим братом...

Да, я, конечно, помню: мы ехали в электричке, старый музыкант без двух пальцев на правой руке заговорил с нами, и ты – конечно, в шутку – сказал, что я – твоя будущая невеста.

Да, я, конечно, помню: гуляли вдвоём по рельсам и смотрели на поезда, а потом на берегу реки ты пел мне песни, бахрома моих рваных джинсов собирала пыль с песчаной дороги.

Да, я, конечно, помню: ты зачем-то спросил, умею ли я ругаться матом.

Да, я, конечно, помню: катались на весеннем трамвае – от конечной до конечной, у меня не было билета.

Да, я, конечно, помню: ранним воскресным утром ты вышел из подъезда и удивился – да, я, как всегда, просто гуляла по Москве и оказалась здесь совершенно случайно (веришь?).

Да, я, конечно, помню: мы ходили с тобой в кино – два раза.

Да, я, конечно, помню: тот июньский ливень за четыре года до нашей новой встречи и наше удивление общим знакомым из Милютинского.

Да, я, конечно, помню: меньше, чем через неделю, снова была гроза, после концерта мы бродили по мокрому парку, а потом смотрели на иглу останкинской башни и ты обнял меня за плечи...

Да, я, конечно, помню: с высоты тёплой крыши третьего этажа мы рассматривали Луну в телескоп, а там были ещё барабаны и плохая гитара, и ты пел чужие песни, а я смотрела на звёзды и знала, что есть слова, которые понятны только нам, а потом было одно на двоих одеяло: так теплее...

Да, я, конечно же, помню: ты читал мне Платонова вслух, потом мы долго ехали на каком-то троллейбусе, а ещё через полчаса ты стоял на перроне и, улыбаясь чему-то, смотрел на меня сквозь окно уходящего поезда.

Да, я, конечно, помню: ты сказал, что вернёшься через три недели и обещал позвонить.

Да, я, конечно, помню в с ё – ты ёщё удивлялся всегда моей странности: запоминать все слова и даты. Но, будто разучившись считать, я уже слишком много дней – жду твоего звонка...

Может быть, память – самая вредная моя привычка?

...Блестящая стальная узкая полоса плавится в солнечном мареве, скользит с неумолимой скоростью мне под ноги, и остаётся лишь обгонять собственный шаг: быстрее, быстрее, чтобы не сорваться с откоса – вниз. Там – миллиарды остро-зелёных, пронзительных листьев изрежут вдруг беспомощность тела, и – неизвестность. Здесь же – узкая блестящая стальная полоса, пробитая со дна перпендикулярами шпал и хаосом горячего гравия – течёт, проливается под ноги, в своём бесконечном ускорении растворяет меня в бег. Пространство по левую сторону линии моего гипнотического скольжения дробится в бесчисленных повторениях стального узкого блестящего, узкого, блестящего, стального... В нервных позвонках предчувствием отдаётся обжигающий голубоцвет неба, тысячекратно опрокинуты на предплечья солнечные звоны. Стальная блестящая узкая полоса впивается в моё представление о вселенной, превращаясь в смысл бытия – стремление. Ход секунд, разбитых на мириады вечностей, замедляется к абсолютной точке нуля...

...На Тверской огромные лужи кипели и оглушительно лопались миллионами пузырьков, удары грома загоняли прохожих под гулкие арки, витрины магазинов похожи стали на стенки гигантских аквариумов. Поминутно хлопали тяжёлые двери Центрального Телеграфа, впуская вымокших до нитки, окатывая воздухом сухим и тёплым. Была весна.

Тогда, во время бесконечных своих одиноких прогулок по Москве, я часто заходила в это старое здание, я любила эти слишком даже высокие потолки и лёгкий шелест бумаги, по кончикам пальцев пробегало нервное чувство далёких расстояний и времён: Анна Андреевна, чёрная ворожея, говорила, что эпистолярная муза витает здесь. И привыкнув уже к неудобным, с резкой линией наклона, почтовым столикам, доставала я – узкий конверт, листок в мелкую клетку, синих чернил дешёвую ручку – и писала, писала... О пасхальных звонах, о майских ливнях и музыке, о нежности своей и боли, о долгих-долгих московских улицах и предчувствии светлого, далёкого... О самом только главном не говорила я ни слова... Но – Боже мой! – если бы м н е кто-нибудь писал такие письма!..

Торопливо, будто боясь опоздать, надписывала по тонким голубым линиям адрес, конверт легко соскальзывал в металлическую щель тяжёлого почтового ящика и я сверялась со временем выемки писем...

...На Тверской снова дождь. Пожелтевшие окна Центрального Телеграфа перечеркнуты косыми серыми линиями воды. Осень. Некому писать писем. Прохожу мимо.